На босу ногу, тело полуголое. Рубашка, шорты, шлепки. Стоишь и замираешь. Громко дышишь. С ноги на ногу. Но его не видно. Гремит, и освещает небо красным, желтым и зеленым. Томишься у парадной, как прикованный. Минута, и срываешься с другими. Бежишь вперед по улице, оглядываясь, на случайную прохожую. А на углу Введенской уже видны шары. И снова красным, желтым и зеленым. С ноги на ногу. Прыг под куртку, на случайную прохожую. Прорвав свою блокаду, на какие-то минуты, мальчик-аутист считал число ударов в небе салюта в январе.
Станция буквы
Обиды нет, как смерти, горя и войны. Скорей скажи спасибо, чтобы воду здесь не на тебе возили. Той что пожары от закатов в стеклах над рекой, внезапным зноем мая всё тушили и тушили.
Обломки несказанного послания, не на три буквы, а на две. Такое счастье от находки буквы Ш и Е, так двуединой, как вчера и щас.
Бегу за дом, к запекшемуся месиву цемента, под солнцем раскаленным для тепла. Три гаража, и ни одной машины. Ограда стадиона, огороды, цветет Мальва, и лёля-Вера с вечным луком.
Но завтра нам не обещали. Теперь неси бон акву минерале, вдыхая воздух вкуса гари, лучше помолчи.
Одно событие случится в самом деле. Его увижу четко в перспективе ускользающей оси, несущейся как лента паровоза, не останавливаясь больше на перроне, к заветной ясной цели – Ш Б мнк еси.
Среда обетованная
Потянулись недели и выпали. Замирает мгновения жуть. Это небо над нами. Здесь я. Это ты. Белой правды сверчок шепчет: мальчиком будь.
Общих мест ворох там ещё скажется, разлетится дорогами пыл. Даром нам что не нужным окажется лавка, стол. Желтым воском по кругу оплыл – стекло банки – подсвечник.
Тарахтит в углу темном «Бирюса» холодильник.
Что во поле стояла, Что кудрявая пела, Что на красном наречии стала и дороже, и званней когда-то желанных гостей.
Тюль на форточке цветет маками, по ней муха лениво скользит. Вышла зоренька, да не всякого признает за родного бандит. Лает пес.
Несказанное, жалкое, жаляще барахла, сонный дым погоняй. И от нынешних бед, и от будущих сохранит здесь укрытый сарай.
***
болело, горело терпело, светлело потливой ладонью тряслось убогое, зыбкое слабое тело событий нанизанных ось
позорная память язык огибает торчащий с приветом сосок лысеет макушка толстеет подружка как пыль серебрится висок
уйти по нетленке-дороге в Вальгаллу впечатав последний удар не страшно, не страшно, не страшно, не страшно за стыд свой отправилась в пар душа она здесь ночевала
***
Не существует нежестоких идеалов. Историей как мифом припорошена тоска. Всплакнула мать, сняла портрет жена, и переставила до ямки, землёю припорошенной, украшенной навершием креста.
Скажи, за что расправу совершали гугенотам? Сдирали черные одежды, словно кожу со святого. Приличиями свадьбы не прикрылась, гуляла шумно по Парижу, выбивая окна, смерть.
Теперь попробуй укуси. Ударь за дурные намерения. Мне иначе добра не прочувствовать, чтоб всей кожей, до новой чумы. Биопсихополитики добрые, мне подайте надежду.
То забытые богом места нарисуйте на карте, как взгляд с высоты призывая. То добытая с боем цена за поселок, которой никто до боев давать не решился. Но ты дал.
Человек без историй, с почином без памяти, встал на голой земле и расцвел. Золотеется лев, рычит, наполняясь от святости. В небе синем кружится орел.
***
Пойдешь опять как в одиночном танце за небо обнаружить ничего сливая умбру с охрой Смоленкой пронесется жизнь кривая, неказистая Посмотришь фильм про эту жизнь и вдруг не скажешь дай другую Поймешь что эта удалась И от котельной до блестящей галереи по закруглившимся ступеням вжимая в плечи от восторга голову на паре метрах роста почувствуешь как не хватает оттенков белого не уместившегося ни в один рассказ и ни одну картину свечения оттенков черного мне оттенить твое свечение
***
Он смог, а я нет Ты смог, а я нет Сморгон говорит Дело в ритме
Вена на карте Сложены руки Лопе де Веги Скульптуры
Сон обломился
Лает протяжно Собака за Сеной Мне жутко и больно Мне мутно и страшно Вернись из Парижа Же не манж па Же суи ла Желаю
***
Печаль накладывается на самое себя, на пятый год становится волной прибоя. Я вслушиваюсь в ее голоса, вбираю дрожь, и отпускаю, отпускаю снова. Но возвращается, как близкая подруга. Тем и милей, что метит в бесконечность. Завжди напишет мальчик Вова. Надеюсь ему восстановят стекла церковных витражей
Даже земное тяготение можно преодолеть полетом в космос. Ну два, ну три каких-то миллиона долларов, не лет. А следы печали и тоски уже скакали с шумом, по стенам пещеры, призывая на охоту моего далекого прадеда золой и сажей. Коричневого, белого и красного чертам пигмента сообщая, что внутри своей пещеры он что-то победил.
